Пресса

Петербургский час пик, 17 апреля 2001 г.

Рыцари Госстраха и упрека

Советских граждан к страховке приучали с тоталитарной суровостью. Если дореволюционные частные страховые общества назывались как-нибудь утешительно-психотерапевтически: «Жизнь», «Надежда», «Помощь», «Заботливость», на худой конец — «Якорь» или «Феникс» (страхование от огня), то государственная монополия все расставила по своим местам: наш страх — государственный. У аббревиатур вообще есть одна занятная особенность: отрываясь от образовавших их слов, они начинают жить своей жизнью по законам языка. И тут уже звуковая форма, а не происхождение, диктует ассоциации — возьмите созвучие слов «комсомольцы» и «молятся». В сокращении «Госстрах» страх-то и выходит на поверхность. Характерно, кстати, что русское «страховать» происходит именно от «страха», тогда как и английское, и французское, и немецкое «страхование» — от «уверенности» или «безопасности». По сравнению с этим фактом отечественного языка (и сознания) непристойный конец глагола «застраховать» во втором лице повелительного наклонения («застрахуй!»), равно как и во втором лице множественного числа будущего времени наклонения изъявительного («застрахуем»), выглядит невинной шуткой великого и могучего.
Слово «Госстрах» и его родство со страхом обыгрывается, между прочим, в раннесоветской пропаганде — например, в немудреных загадках, посвященных «страху страховки». Так и представляешь себе агитатора, звонким голосом вопрошающего толпу еще не коллективизированных крестьян: «Что бояться, коль на страхе / Все имущество в ...» Авторы загадок рекомендовали агитатору «посадить в публику товарища, знающего ответы», — он поможет отгадывать. Крестьяне же чешут в бородах и сомневаются, подвоха ищут. Ведь Господь хранит и без выплат ему ежемесячных страховых взносов, разве что свечку иногда требуется поставить.
Госстрах в начале своего пути остро чувствовал эту конкуренцию. Например, одной трехактной агитпьесе 1925 года противостояние попа и Госстраха становится основой сюжета — главный конфликт завязывается вокруг вопроса о том, кто лучше поможет: Бог или страховка? Поп козыряет неопровержимыми, казалось бы, аргументами: «От гнева Господня не застрахуетесь. Господь — единый наш страхователь». Другое дело, что на выплату страховки в виде «мзды нетленной» можно рассчитывать только на небесах. Крестьянин же больше должен заботиться о земном хозяйстве, поэтому агитдраматург эпохи нэпа подводит действие к закономерному финалу: после пожара доверившийся Госстраху крестьянин получает деньги, а поп — пепелище.
Страхование жизни реже обыгрывалось в баснях, частушках и песнях, доступно объяснявших условия и пользу этого мероприятия. Оно и понятно: условия страхования от несчастного случая довольно трудно облечь в художественную форму: ведь там расписано, сколько процентов от суммы, выплачиваемой (родственникам) за смерть, полагается человеку, которому отрезало, например, руку, ногу или выбило глаз. Два глаза дороже руки, а один глаз — дешевле. Правая дороже левой. Чем-то это напоминает памятники средневекового права, где приводятся точные указания, сколько обидчик должен уплатить обиженному за те или иные виды нанесенных тому телесных повреждений.
Нечто подобное довелось недавно увидеть не где-нибудь, а в роддоме. Клиентам там предлагалось заплатить, кажется, 150 рублей, а в специальной таблице перечислялись разные несчастья, которые могут в процессе родов приключиться с будущими мамашами и их плодами. Каждому несчастью сопоставлялась плата, весьма скромная по нашим временам, — да что тут говорить, и она пригодится, не дай бог что-нибудь, но на месте мамаши, почитав такое, иной и рожать бы отказался.
Нынешний постсоветский обыватель настроен куда как прагматично и страхуется большей частью не по своей воле, а по нужде — отправляясь на отдых к заграничным пляжам. Из всех осаждающих его на подступе к заветному консульству агентов он выбирает того, кто предлагает подешевле. Во всех прочих случаях агенты его не беспокоят, он погружен в повседневность и о перспективе неудачно поесть толченого гороха, вследствие чего помереть, не задумывается.
Но, боже мой, как все-таки страшно, если миг один до смерти. А вот к нескольким годам мы безразличны. Так отчего бы не отдать их в залог?

УТЕХИН И.